Rambler's Top100

Ты, ж, одессит, Мишка!

Ты, ж, одессит, Мишка!
В феврале 1958-го, по окончанию Херсонского мореходного училища  МРП  СССР, с направлениями в кармане, прибыли мы на берег Балтийского моря, в маленький рыбацкий городок  Пионерск, откуда нам предстояло ходить в Северную  Атлантику и ловить там норвежскую сельдь. 
 
Было нас всего 6 человек, учились мы еще недавно в одной группе, а теперь тоже старались держаться вместе, одной компанией.  Правда, вскоре наша тесная  компания пополнилась механиками, вчерашними выпускниками Киевского речного техникума, которых,   человек тридцать, то есть, весь выпуск, тоже направили в Пионерск.  Стране срочно была нужна рыба.  А вскоре в нашу компанию как-то органично вписался и одессит Миша Фирич. В его фамилии я изменил только одну букву.
 
Мише, правда, уже было 33 года, был он на 12 лет старше нас, но эта разница в возрасте не ощущалась.  Ну, это и понятно -херсонцы, киевляне и одесситы в Калининграде всегда  найдут общий язык.  А за плечами у Миши была следующая история.
 
Родился Миша в Одессе, в 1925 году, и был у него брат Жора, на два года старше.  А дальше все, как в песнях Утесова.   В 1941-м, в возрасте 16 лет,  Миша добровольцем защищал родную Одессу.  Тут же, рядом, воевал и Жора.  И, точно, как в песне, оставляли они Одессу в колонне последнего батальона морской пехоты.  «Ты, ж,  одессит, Мишка, а это значит...  моряк не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!».  Вот, за что я люблю жизнь!  За то, что она дарит встречи с такими, вот, людьми!
 
Как воевал Миша до 1944 года, я мало знаю.  Он как-то не стремился рассказывать, видимо, трудно было – слишком много трагедий и мало побед, ну, а мы, молодые, не очень то и интересовались, о чем я сейчас горько жалею.  Нас больше занимали другие проблемы, которые, с высоты нынешнего возраста, выглядят мелкими и пустыми.  Из случайных, отрывочных слов я понял, что Миша воевал в составе Приморской Армии, высаживался с десантами,  был ранен.  А 9-го апреля 1944-го Миша вернулся в Одессу уже крепким бойцом.  «Нелегкой походкой матросской...», «...под  шелест шелковых знамен...  походкою усталой шагает по Одессе десантный батальон!».  
 
Так и вижу запыленные бескозырки  и тяжелые матросские ботинки, печатающие по одесской брусчатке.   Немцы, как известно, очень не любили бойцов морской пехоты.  Впрочем, нелюбовь эта была взаимной.  «О чем ты тоскуешь, товарищ-моряк?  Гармонь твоя стонет и плачет!...  Скорее б услышать команду «Огонь!» и броситься в смертную схватку!».
 
Потом, уже в Германии, Миша и встретил Победу, а поскольку ему в 1945-м стукнуло всего-то 20,  то и пришлось ему служить еще несколько лет после войны в частях при Главной  Военной Комндантуре.
 
Потом Миша вернулся в Одессу и устроился на работу в Одесскую китобойку.  А там уже работал и его старший брат Жора.  Миша окончил курсы усовершенствования плавсостава, женился и стал работать штурманом на китобойце, а его брат дослужился аж до старшего механика на таком же китобойце.  Сходил Миша пять или семь рейсов, потом возвращается из очередного рейса и застает пустую квартиру. 
 
Помните стихи Евтушенко? -  «...стены голы, люстры ярки, на пол падают подарки... дождь в Бомбее, зной в Калькутте, фотография в каюте, что висела и не знала тайных дум оригинала...».  Точно так все произошло и в Мишиной жизни, один к одному!  Как будто поэты только с него и списывали.  Жена забрала из квартиры все, оставила Мише голые стены и двух маленьких дочек, и испарилась навсегда.  Как говорило тогда Украинское радио – хутко зныкла в невидомому напрямку.
 
А дальше все пошло по законам жанра.  Мише закрыли визу, потому, что после бегства жены ему, возможно, тоже захочется сбежать за границу.  Дурной пример, как известно, заразителен.   И остался Миша без жены, без работы, и без денег.  Только с двумя маленькими девочками на руках. Взял Миша дочек и поехал искать свое новое счастье.  А в Пионерске в те годы можно было получить визу  № 2, это - для моряков второго сорта, которым заход в инпорт был начисто закрыт.  А ловить рыбу, без захода в инпорт – пожалуйста!  Даже, если и захочешь сбежать, то не получится. 
 
Так Миша и оказался в Пионерске, а потом, и в нашей компании.  Но с нами он погулял недолго – в те годы такие мужики, бесхозными, на обочине  недолго оставались.  Вскоре Мишу вновь женили, у новой жены был домик, бывший немецкий, в поселке Лесном, что на Куршской косе, и смотрел этот  домик окнами на Куршский залив, а в заливе этом  кишьмя  кишели  жирные угри.  Миша стал работать в рыболовецком колхозе, штурманом на рыболовном судне.  Что еще нужно для счастья?
 
Прошло 12 лет.  В 1970-м я перевелся на работу в Пароходство и там опять встретил Мишу.  Он тоже ушел из колхоза и работал теперь  вторым помощником  капитана на судне «Волго-Балт».  Вскоре и меня направили старпомом на тот же «Волго-Балт».  Мне как –то  неудобно было перед Мишей,  он, все таки, на 12 лет старше, но вскоре наши прежние хорошие  отношения возобновились, и стали  даже лучше, чем прежде.
 
Мы тогда чаще всего возили муку для наших войск в ГДР, а поскольку осенью-зимой там частые дожди, то мы, бывало, по две-три недели стояли в ожидании выгрузки.  Снаружи идет мокрый снег, а моряки в теплом салоне смотрят кино и говорят: – «Опять с неба пфеннинги падают».  Миша нес  вахту  до 4-х утра, а я – с 4-х до 8-ми.  Вставать мне в 4 часа, когда судно у причала,  было не обязательно, но я всегда просил меня разбудить, потому что в это время начиналось самое интересное.  Миша наполнял крепким чаем свою персональную литровую кружку,  занимал место в удобном кресле, которое всегда стояло в коридоре,  на второй жилой палубе, и начинались бесконечные рассказы «за одесскую жизнь», и, чаще всего, о том, как Миша гонялся за вервольфами по немецким лесам. 
 
О трагедии Севастополя он вспоминал неохотно.  Я и теперь  часто слышу  этот незабываемый одесский акцент, с легкой шепелявинкой, как у Марка Бернеса... Подтягивались и механики, и матросы, и те, кто сдал вахту, и кто заступил.  И никто не уходит, все слушают, затаив дыхание.  Только повариха была недовольна – мы ей, действительно, мешали спать.
 
Стоим мы как-то  в Швеции, выгружаем  металлолом, а недалеко ошвартовалось одесское судно.  Встретились на причале, разговорились, оказывается,коренные одесситы хорошо знают и Мишу, и Жору.  Спрашивают: – а Миша-то хоть знает, что Жора помер? – Как помер!? – Да, так вот, сердце...  Прямо в рейсе...  Как мне потом  рассказывал Миша, связь с братом они не поддерживали  уже несколько лет.  Когда-то  Мише было трудно, и он попросил у брата помощи, ну, тут жена Жоры взвилась на дыбы, устроила извержение Везувия,  помощь Миша не получил, а родственников потерял.  Пытался писать в Одессу, но родственница перехватывала письма, и связь с братом оборвалась окончательно.
 
Как рассказали Мишины земляки,  Жора  сделал еще несколько рейсов в Антарктику, но потом врачи сказали: - «Вам, Фирич, надо пропустить один рейс, подлечить сердце...».  Жора сказал это жене, а она и спрашивает: -«Жора, а на что ж мы жить будем?».  Ну, тут  Жора понял, что жить-то, действительно, не на что, потому, что все деньги на книжке у жены, а о том, чтоб снять их оттуда...  Лучше об этом и не думать!  Ну, и, потом, не станешь же «Волгу» продавать!  Ведь, совсем новая!  Или дачу, что на Малом Фонтане?  Да, и кто разрешит?
 
Подумал Жора, подумал, и решил сделать еще один  рейс.  Как будто у него был выбор?  А  в китобойке рейс, если кто не знает, длился месяцев десять.  Жора был уверен, что он делает последний рейс, и, действительно, этот рейс оказался для него последним.  А прожил он,  всего-то-навсего,  47 лет.  Мой рассказ получился каким-то антифеминистским, но, клянусь,  дело не во мне, так жизнь сочинила, а я только пересказываю готовое чужое сочинение.
 
Вскоре я перешел работать на транспортные рефрижераторы,  а  в  1975-м встречаю Мишу на Северном вокзале, где мы оба  ждали электричку.  Мише уже  было  50, и был он тогда  в каком-то, ему несвойственном, подавленном настроении.  Достает он некую бумажку и говорит: - «Смотри, что они мне написали...».  Тут надо сказать, что Миша продолжал проходить  медкомиссию в Медсанчасти рыбаков...  А там в то время пошла такая кампания – на медкомиссии рыбаков стали взвешивать,  как селедку на рынке,  потому, что,  дескать, мрут они от излишнего веса.  И заставляли тут же, в кабинете, крутить велосипед . 
 
Это была очередная глупость нашей бестолковой медицины, хотя умирали, действительно,  многие, в основном, из  комсостава, и умирали они, естественно, от гиподинамии, но этого понятия никто тогда не знал, Амосова не читали, и считалось, что мрут они от излишнего веса.  Поэтому их и сажали на диету.  Все были одинаково безграмотны в вопросах здоровья, что врачи, что пациенты.  Да и сейчас, все так же - одни врут, другие мрут.  Но, не будем отвлекаться.
 
Мише врачи не разрешили выход в море и заставили сбрасывать вес.  А на той бумажке написан был его суточный рацион, что-то, вроде:  морковь – 30 г., свекла 25 г., и так далее...  А внизу остались незаполненными несколько строчек.  Покрутил я эту бумажку в руках и говорю: - «Миша, может они думают, что ты кролик?  Давай я внизу своей ручкой допишу:  сало – 1 кг.,  угорь копченый – 1,5 кг...».  Миша только грустно улыбнулся.  Вскоре мы дождались электричку и расстались.  Оказалось – навсегда...
 
Через год узнаю – Миша помер...  Они его стали мурыжить кроличьими диетами,  гомеостаз нарушился, организм пошел вразнос, у него поднялось давление, стали лечить сердце, сбивать давление таблетками, внутренние органы стали голодать, вскоре от этого появился рак, кажется, на селезенке, или на поджелудочной, стали резать, ну  и... обычная, банальная и скучная исторя! 
 
«Будем лечить, или пусть поживет?».  Решили лечить...  Хотели, как лучше, а получилось, как всегда.  В нашей компании все сошлись на том, что не надо было резать.  Рак, дескать, не любит, когда его режут.  Ну, а у меня свое мнение: хочешь жить – тренируйся физически.  И не надо будет резать рак.  Потому, что и рака-то не будет!   Вот так, всеобщая безграмотность в вопросах здоровья и загнала преждевременно в могилу  двух братьев и прекрасных мужчин и моряков.  Одного - в 47 лет, а второго -в 51 год.
 
Мишу я вспоминаю часто, особенно сжимается сердце, когда в Калининграде прохожу по улице Шевченко мимо шикарного магазина с яркой вывеской «Фирич».  Говорят, Мишина дочь открыла.  А еще чаще вспоминаю Мишу в своей каюте, когда запускаю проигрыватель на компе, а там мои любимые, такие трогательные и задушевные, песни о Черном море и об Одессе, которая, как известно, является  родным городом для всех пассионариев, влюбленных в жизнь, независимо от места их рождения по паспорту : - «Тот,  кто рожден был у моря, тот полюбил навсегда...самое синее в мире, Черное море мое!», или,  «Когда я пою о широком просторе, о море, зовущем в чужие края... когда я пою о любви беспредельной, о людях, умеющих верить и ждать...»,  ну,  и,  естественно, «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит!..». 
 
Да, это много значит, а, вот, моряк, действительно, не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!...  Никогда!  Ни разу в жизни!  Только вот... сейчас-сейчас...  Смахну слезу  и долью рюмку. 
 
Когда у тебя  в гостях и Леонид Утесов, и Глеб Романов, и Марк Бернес,  и Эдуард Багрицкий,  и Алексей   Соляник, и многие другие, такие же прекрасные, но безвременно ушедшие, одесситы, то...  Ностальгия, однако!.. 
 
 
  19.04.12                   ТКАЧЕНКО  Н. А., капитан             Джорджтаун, Южная Америка
Комментарии к статье
Добавить комментарий


Читайте также:












        


Мы и общество...

Партнеры

Из почты

Навигатор

Информация

За рубежом





Рейтинг@Mail.ru