Rambler's Top100

       РАБОТНИЦЫ "МОСХЛЕБТОРГА" В 1957 ГОДУ. ТЕПЕРЬ ОНИ-БАБУШКИ.

Вера Алентова: жизнь и судьба

Вера Алентова: жизнь и судьба

30 лет назад на советские экраны вышел кинохит «Москва слезам не верит», принесший исполнительнице главной роли Кати Тихомировой всенародную известность. C ней беседует журналист Дмитрий ГОРДОН.

Актрисы, словно саперы, ошибаются только один раз: плохие — получая профессию, хорошие — выбирая спутника жизни. Народная артистка России Вера Алентова сорвала свой джекпот еще студенткой Школы-студии МХАТа, когда на трамвае (на такси не было денег) отправилась в загс с однокурсником Володей Меньшовым.

Ни подвенечного платья, ни фаты у нее не было, зато на 30 рублей (полторы, между прочим, стипендии!) молодожены закатили в общежитии свадьбу с шампанским и колбасой на газетке, на которую созвали весь курс. Гости кричали: «Горько!» и искренне недоумевали, с чего это вдруг голубоглазая красавица с русой косой предпочла московским мажорам бедного провинциала, так не похожего на героя-любовника. Чем ей, одной из самых перспективных студенток, актрисе во втором поколении, приглянулся парень, чья мать окончила только два класса церковно-приходской школы и которого четыре года не принимал ни один театральный вуз Москвы? Совсем как у классика: «Они сошлись: вода и камень, стихи и проза, лед и пламень»...

Давно известно: лучшее средство от любви — брак, однако... Сколько артистических семей с тех пор распалось, а сдержанная северянка и общительный, неунывающий уроженец Баку по-прежнему вместе, несмотря на такие разные характеры, многочисленные соблазны богемной среды и даже на проблемы с алкоголем, с которыми Меньшов, по слухам, боролся с помощью кодирования и гипноза...

40 лет, прожитых звездной парой бок о бок, почти их не изменили, и по-прежнему Владимир Валентинович, снисходительно именующий супругу «Леди Нет», боится подпускать ее к телефону. Аргумент? Десятки интересных, значимых предложений жена бы отвергла, если бы, заслышав знакомые слова: «Нет, мы не сможем», он не перехватывал у нее трубку, а в свою очередь Вера Валентиновна признается, что иногда в их доме кипят итальянские страсти и соседи думают, будто они с мужем друг друга убивают...

В чем Алентова и Меньшов оказались совершенно едины — так это в таланте и преданности искусству, благодаря чему стали одной из самых блистательных пар советского кинематографа. Они словно два разнозаряженных полюса, два оголенных провода, между которыми при соприкосновении возникает вольтова дуга, способная осветить все вокруг... Обоим их творческий союз принес мировую славу, а Вере Валентиновне, сыгравшей в большинстве фильмов своего оскароносного супруга главные роли, — по совместительству статус его Музы. Впрочем, это совершенно не мешало актрисе в тяжелые времена шить шторы и платья, вязать свитера, чинить обувь, прибивать полки и перетягивать мебель — есть женщины в русских театрах!

Несмотря ни на что, Алентова умудряется оставаться молодой, хрупкой и элегантной и, хотя по причине возраста сама (!) отказалась играть в любимом спектакле «Варшавская мелодия», до сих пор похожа на подружку своей дочери — популярной телеведущей Юлии Меньшовой. Даже внуки: 10-летний Андрей и пятилетняя Тая — никогда не называют ее бабушкой, только по имени, а когда некоторые акулы пера накинулись на Веру Валентиновну за то, что она — в ее-то годы! — позволила себе в фильме «Зависть богов» обнажиться, актриса быстро поставила их на место. «Критика перешла в руки женщин, — сказала она, — причем неустроенных, мало зарабатывающих и обделенных жизнью. Все это читаю я в их рецензиях»...

Сама Алентова любит цитировать отцов-основателей МХАТа, утверждавших: «Чтобы актер состоялся, нужны три компонента — талант, работоспособность и удача». Первым ее наградила природа, второй привила мать, а третий она решительно ухватила и сумела-таки удержать.

Зрители часто спрашивают мою собеседницу, что было бы, если бы в культовой ленте «Москва слезам не верит» Катя Тихомирова вскочила не в ту электричку и разминулась с обладателем нечищенных ботинок и интеллигентного лица Алексея Баталова слесарем Гошей. «Была бы другая история, другое кино», — улыбается Вера Валентиновна, и кому знать об этом лучше, чем ей? Не так ведь и сложно представить, что в 1963-м она не села бы в тот трамвай, который отвез ее и Меньшова в загс...



— К июню 80-го года я как порядочный человек посмотрел фильм «Москва слезам не верит» 10 раз и вдруг узнал, что на гастроли в Киев едет Московский театр имени Пушкина... На «Разбойников» Шиллера, где у вас была главная роль Амалии фон Эдельрейх, я ходил, помню, трижды и после каждого спектакля выносил вам букет цветов (ну еще бы, живую Катю Тихомирову увидеть вблизи). Карла Моора играл, по-моему, отец Сергея Безрукова...


Верочка хорошо училась и после школы собиралась поступать в мединститут


— ...да, Виталик...

— ...но, конечно же, все, и я в том числе, шли на вас. Говорят тем не менее, что с первого взгляда сценарий сделавшей вас знаменитой и, в общем-то, судьбоносной для вас картины совершенно вам не понравился...

— Чистая правда.

— Но почему?

— Понимаете, изначально это была история односерийная...

Вскоре после того, как фильм получил «Оскар», мы поехали с ним в Испанию, и там, обнаружив, каким бешеным спросом он пользуется, прокатчики решили его подсократить, чтобы в отведенное время впихнуть еще один сеанс...

— Это же надо так любить деньги!

— Вот-вот... Картину довольно сильно урезали, вследствие чего разразился большой скандал — я даже не подозревала в себе столь бурного темперамента. Надо сказать, что и они тоже этого не ожидали. «Не похоже, — заметили, — что вы откуда-то с севера (я родилась в Архангельской области), можно подумать, что итальянка или испанка». Поверите ли, я была жутко возмущена, потому что на показе присутствовала королевская семья и, самое главное, кинорежиссер Карлос Саура, который в том же году тоже на «Оскар» номинировался, но приз дали не ему, а Меньшову. Мне просто было перед Саурой стыдно: что он подумал, посмотрев то, что показали?

Кошмар: настригли каких-то отрывков, и фильм, который идет два часа двадцать минут, до полутора часов обкорнали. Можете только представить, что получилось! Сюжет в голом виде, а прелесть, как известно, прячется в мелочах — в них все самое интересное, вкусное, даже иногда гениальное... В картине, согласитесь, множество изумительных деталей, которые и сделали ее такой любимой... Практически каждый узнавал в ней себя, видел какие-то ситуации, в которые он попадал, слышал шутки, близкие ему и понятные, но в первом варианте сценария всего этого не было.

Обидеть Валентина Черныха, автора, я не хочу, потому что на самом деле (не зря говорят: «Вначале было слово»!) первый толчок дал все же сценарий. Меньшов от него стартовал и принялся его доделывать, потому что Черных сказал: дерзай, дескать, сам, а я лучше за это время что-нибудь новое напишу... Вот Володя и дерзал.

— Многое, получается, возникало непосредственно на площадке, экспромтом?

— Что вы, конечно же, нет! Меньшов многое досочинил, придумывал реплики той же Людмиле, которая была у нас, как вы помните, особенно остроумна. Меня, признаюсь, страшно огорчало, что у нее язычок хорошо подвешен, а я тихоня и ничего не могу ей ответить. Только заканчивает свои монологи Людмила, появляется Гоша — тоже замечательный, остроумный, а я все киваю...

— ...зато как киваете!

— Меня тем не менее Меньшов убеждал, что дело совсем тут в другом — в судьбе: это, мол, завораживает и привлекает. Он оказался прав, но пока я снималась, грызли сомнения... Тем более что сценарий поначалу не приглянулся, и в первую очередь потому (да простят меня Господь Бог и Черных!), что был плоским. Примерно вот то же показали испанцы, и тогда я воочию увидела, что могло выйти (если не хуже!), сними мы только то, что написал автор.
 

После неприятного разговора со своим бывшим возлюбленным — сотрудником телевидения Рудольфом Петровичем Рачковым (Юрий Васильев) — беременная Катя решила все-таки родить ребенка. Впоследствии Рудольф Петрович стал Родионом, Катя — директором завода Екатериной Александровной, а их внебрачная дочь Сашка — просто красавицей...
Да, безусловно, сам по себе сюжет интересный, но не более того. Три девочки-провинциалки приехали в Москву и захотели завоевать город: кто-то из них вышел замуж, родил, а у кого-то личная жизнь не сложилась, — вот, собственно, и вся история. В основном была выписана линия любви Кати с Гошей: как встретились и прочее, а вся предыстория наша, чудесные старики, которые радостно встречают на даче Раю Рязанову и ахают на Муравьеву, отсутствовала. Прелесть-то в этом...

— ...конечно...

— ...особая прелесть, я бы даже сказала, национальная... Хотя нет, она, наверное, общенациональная...

Когда «Москва» получила «Оскар», Меньшов был невыездной, тем не менее наверху одумались и стали выпускать хотя бы меня. Я смотрела наш фильм вместе с людьми разных национальностей, и везде реакция была практически одинаковой: что в Москве, что в любой точке мира. Даже на Черном континенте ко мне подходили женщины с кольцом в носу и говорили, что это абсолютно их судьба. Трогательно, правда?

— Поначалу, я слышал, вам очень понравилась роль Людмилы...

— Не то чтобы понравилась... Должна вам признаться, что играть положительного героя намного сложнее — надо искать какой-то особый ключ, чтобы расположить зрителей и чтобы они при этом не думали: такой хороший, что аж противно. Мало того, надо найти какие-то человеческие краски, неизбитые черты характера. Людмила, конечно, ярче...

— ...колоритнее...

— ...юморнее. Вообще, как любая отрицательная, эта роль гораздо эффектнее по материалу — куда до нее Катерине, которая постоянно отмалчивалась! 



— Трений с Ириной Муравьевой у вас в ходе съемок не возникало?

— Нет, что вы — на площадке у нас была чудная атмосфера, мы очень друг друга любили, и потом, ну как вам сказать... Такого, чтобы она мне перебежала дорогу, не было: я в этом смысле доверяю Меньшову, а он считал, что моя роль эта... Видел во мне что-то такое, чего даже я в себе тогда не замечала...

Екатерина Тихомирова — прообраз современных женщин, у которых сложилось все, кроме личной жизни


— Видите, разглядел...

— Разглядел и понял, что это будет интересно людям.

...Муравьева — великолепная актриса, и сыграла она изумительно, поэтому... Нет, никаких трений у нас не было, ничего абсолютно, кроме нежности, которая сохраняется по сей день — когда где-то встречаемся, рады друг другу безмерно. Увы, случается это крайне редко, и хотя наши театры рядом, Москва — большой город, жизнь разводит... По работе мы больше не пересекались, хотя такая возможность была. У нас с Володей есть новый спектакль, куда мы хотели пригласить Ирочку, но она, к сожалению, не смогла выкроить время. Жаль, ведь эта форма сейчас популярна — может, за ней будущее...

— Имеете в виду антрепризу?

— Этот спектакль играют приглашенные актеры — ну, скажем, когда в своей труппе режиссер исполнителя на ту или иную роль не видит. Примерно так же это происходит в кино или на Западе, где актеры собираются на определенный спектакль, отыгрывают его, а потом разъезжаются. Собственно говоря, все западные труппы устроены таким образом — вот и у нас понятие «театр — дом» потихоньку (может, и к сожалению!) отмирает.

— Только в 80-м году фильм «Москва слезам не верит» посмотрели в Советском Союзе 90 миллионов человек — страшная цифра! Как на вас, исполнительнице главной роли, все это отразилось — невероятным успехом вы были, небось, ошеломлены?

— Шока не было, потому что у нас это как-то не очень приветствовалось. Ну, Государственную премию дали... «Оскар» в то время не был так популярен...

— ...как Госпремия СССР...

— Я бы сказала: не был раскручен так, как сейчас, и потом, мы столько получали от критики по шеям...
 

Роль слесаря Гоши сделала Алексея Баталова кумиром советских женщин
— Вы тоже?

— Ну, если режиссер картины — твой муж, когда достается ему, перепадает, разумеется, и тебе. О фильме столько гадостей в свое время наговорили, что мы уже сами стали в нем сомневаться, ощущение было какое-то зыбкое... Не было, знаете, чувства победы, праздника, эйфории, потому что постоянно терзались: а может, действительно, что-то не так? Все, Дима, против нас было, кроме диких очередей, которые выстраивались в кинотеатры...

— Публика — думали, очевидно, критики — дура, что с нее взять...

— Ну да! У нас до сих пор способность режиссера сделать спектакль или фильм кассовым, зрительским, не уважают, а между тем это умение очень редкое и чрезвычайно высоко на Западе ценится. Там, даже если картина — мура полная, но собрала много денег и зрителей, режиссера до небес поднимают, а у нас это не принято, у нас традиционно считают, что искусство — нечто сложное. Многим и в голову не приходит, что простое сделать ничуть не легче...

После того как за количество пришедших в кинотеатры людей стали платить вторые постановочные (их получили мы и «Экипаж»), масса режиссеров бросилась снимать зрительские, как они думали, ленты...

— ...но ничегошеньки не получилось...

— К величайшему сожалению. Надеюсь, хоть после этого они поняли: критиковать куда легче, чем сделать что-нибудь самому... Зачастую их кривые ухмылки — лишь маска, и до сих пор, если что-то у человека не получается, он выворачивается: мол, так я и хотел, потому что настоящее искусство в том, чтобы быть непонятым. Есть, правда, способ отличить настоящее от подделок, которых великое множество. Настоящих всегда мало — и не только режиссеров, художников, но и сантехников, инженеров...


— В 81-м году вы были признаны в СССР лучшей актрисой года, и при этом, я слышал, вас не узнавали на улицах. Неужели такое возможно?

— Вполне. У меня в этом смысле совершенно замечательное лицо, потому что оно меняется, и я могу быть абсолютно неузнаваемой (хотя теперь уже, естественно, нет). Такое количество зрителей, и столько раз видели меня на экранах... Был же период, когда «Москва слезам не верит» показывали по телевидению каждую неделю — тогда у нас только появились частные каналы, и уследить за этим калейдоскопом было практически невозможно. Я считала, что это просто непристойно, потому что портит отношение к фильму: когда постоянно крутят одно и то же, оно в конце концов приедается, надоедает.

Сейчас мне, конечно, спрятаться сложно, а в то время не составляло труда. Помню, еще до «Оскара» приехала я в Брюссель получить приз «Сан-Мишель». Мне его присудили за лучшую женскую роль, несмотря на то что там находится штаб-квартира НАТО и в день показа картины сорвали советский флаг.

— Все как положено!

В картине Юлия Райзмана «Время желаний» Алентова сыграла в паре с блистательным Анатолием Папановым пробивную, хваткую и прагматичную героиню. 1984 год


— Прибыть на официальную церемонию награждения вовремя я не могла — была на гастролях, поэтому меня послали отдельно. В Бельгию улетела одна, без сопровождения, и это вызвало много вопросов: «Как? А кто-нибудь из КГБ?». — «Может, и был кто, — отвечала, — но я не видела». Специально для меня, актрисы из СССР, открыли ратушу, и мэр бельгийской столицы вручил мне очаровательный приз... Все было очень красиво, но дело в другом.

Поскольку я летела без ребят в штатском, одна, и абсолютно никаким языком, кроме очень плохого французского, не владела, меня должны были встретить, однако... Встречающий просто меня не узнал: я уже готовила новую роль, поэтому перекрасилась в другой цвет и постриглась, а на Западе это не принято.

— Образ надо эксплуатировать!

— Есть, скажем так, имидж, в котором ты о себе заявил, и тебя должны узнавать! У нас между тем школа другая, нас учили иначе: нужно уметь менять лица и характеры, чтобы ты был неузнаваем, — это важно. У меня, например, была девятисерийная телевизионная картина «Такая короткая долгая жизнь», где я снималась в роли простой деревенской женщины: репейным маслом мазала волосы...

— ...кошмар!..

— ...зачесывала их на кривой пробор, оттопыривала себе ушки, а параллельно шел фильм-спектакль «Невольницы», в котором играла совершенно очаровательную, избалованную и очень красивую женщину. Как-то композитор Левитин, написавший для этого сериала музыку, стоя со мной — в этом-то виде с оттопыренными ушками! — на площадке, восторженно произнес: «Видел вчера в «Невольницах» потрясающую красавицу». — «Это я», — у меня вырвалось. Он не поверил...

Это вот умение перевоплощаться я очень ценю, и, кстати, среди западных актеров оно немногим дано. Скажем, де Ниро это умеет. Чтобы сыграть в фильме «Бешеный бык», он поправился на 20 килограммов: вначале его показывают старым (он абсолютно неузнаваем), а потом — молодым.

Допускаю, конечно, что у них могут так многие, но судя по фильмам рискуют на это пойти единицы, а у нас — кто угодно, потому что нас изначально учат, что актер — лицедей. Естественно, лица нужны разные, окрашенные вдобавок характерами и внутренним светом. Если же просто, как говорил в свое время Равенских: «Ну, вышел артист, ну, налепил себе нос, и я вижу, что это артист с налепленным носом», тогда это неинтересно.




— Однажды, раскрыв свой альбом, очень хороший киевский актер Николай Олялин показал мне фотографию из кинофильма «Дни летные», где с вами снимался. Молодые, красивые... Я между тем очень люблю картину «Время желаний», где у вас блестящий, на мой взгляд, тандем с Анатолием Папановым, и считаю эту вашу роль одной из лучших, если не лучшей. Работа над образом сильной женщины Светланы Васильевны вас увлекла?

— Да, потому что Анатолий Гребнев — шикарный сценарист, и замечателен он был тем, что улавливал тенденцию — то, что еще не было описано, но в жизни уже проявлялось. Светлана Васильевна — это такая советская бизнесвумен, но если бы фильм снимали сегодня, она никого бы не удивила...
 

Вера Алентова (Валендра) и Сергей Никоненко (директор школы), «Завтра была война», 1987 год
 
— ...и сыграли бы вы ее точно так же?

— Наверняка, но тогда этот тип только нарождался.

— Хваткая, быстрая!

— Эпитетов и помимо этого предостаточно... Как правило, хваткая — слово с отрицательным знаком...

— Ну почему — я употребил с положительным...

— Да уж, мою героиню восприняли так положительно, что когда картину показали первый раз на «Мосфильме», мужской рев раздался. «Вот бы мне такую жену», — говорили мужчины...

— ...чтобы за спину спрятаться...

— ...хотя образ все-таки отрицательный — она же тянула человека не на свое место. Да, делала это, желая ему добра, но прежде всего ради своего блага и высоты положения...

— Это последний фильм Райзмана?

— К сожалению. Юлий Яковлевич всегда снимал актера один раз и больше к нему уже не возвращался, тем не менее после «Времени желаний» он позвонил: «Верочка, я хочу сделать картину — вы бы на роль в ней не согласились?». — «Боже! — воскликнула. — Да я буду счастлива».

Признанный корифей, мэтр, но... не случилось, хотя это было задолго до его смерти. Начинать новую работу Райзман боялся, а фильм «Время желаний» получился, хотя и не имел такого зрительского успеха, как «Москва слезам не верит». Он тем не менее получил отклик у критики, у думающей интеллигенции, у людей, увидевших в нем ростки нового — того, что Гребнев, собственно, описал, Райзман сумел снять, а я, видимо, смогла сыграть...

— Папанов там тоже хорош был...

— Папанов — актер изумительный, но сыгранный им типаж был известен, а вот женщин таких не знали... Светлана Васильевна представляла собой абсолютно иной тип, и этим сценарий был в первую очередь интересен.

Потом Гребнев что-то еще для Райзмана написал, они что-то вместе придумывали, но запустить новый фильм, понимая, что лет ему много, Юлий Яковлевич не рискнул... В период работы над «Временем желаний» ему было, по-моему, 80, но он оставался абсолютно молодым человеком — умным, очаровательным и поразительно талантливым.


— Еще один очень хороший, на мой взгляд, фильм с вашим участием — «Завтра была война»... Когда началась перестройка, во внушительном ряду конъюнктурных антисталинских картин он не затерялся, а ваша роль учительницы по кличке Валендра вообще, на мой взгляд, замечательная. Вы в данном случае старались показать свое отношение к тому режиму или лишь четко следовали сценарию?

— В любой образ я никогда не вкладываю ничего, кроме характера, да и как можно выразить отношение к режиму — не представляю!..

— Ну, например, сделать персонаж еще омерзительнее...

— Да? А куда же еще? Понимаете, я всегда адвокат своей роли: какой бы гадкой та, кого я играю, ни была, оправдываю ее на 110 процентов — на 150, если хотите. Кстати, это тоже школа: нас учили быть не судьями своих ролей, не прокурорами, а обязательно адвокатами.

— Чем же, простите, Валендру оправдать можно?

— Чем? Искренностью...

— ...убежденностью...

— Да, видите: безгрничной искренностью и убежденностью. Она поступает так, потому что считает: только так и возможно, и это не то, что Валендра придумала, — она просто истово верит... Для меня первостепенно, какой характер, из чего состоит, а отношение к режиму и все остальное — пускай о таких вещах уже зритель судит. Или следующие поколения — если увидят картину и захотят в чем-нибудь разобраться. Один ведь рассудит так, другой совершенно иначе, третий вообще по-своему... Наше актерское дело — играть, как дано ролью, и если режиссер еще может влиять на атмосферу, направленность ленты, то актер, я считаю, не должен этого делать — просто не должен!

 

— Фильм-фарс Владимира Меньшова «Ширли-мырли» получился очень смешным, ну а вы в процессе работы много смеялись?

«В «Ширли-мырли» много замечательных людей и вещей... Вообще, у Меньшова — только подумайте! — нет картины, которую бы не любили зрители». Валерий Гаркалин и Вера Алентова, «Ширли-мырли», 1995 год


— Да (улыбается), хохотали порой от души. Видимо, очаровательный Валера Гаркалин рожден для гротеска — это ведь редкий актерский дар. Меньшов проводил на эту роль дикое количество проб, хотя обычно обходится минимумом...

— Знает заранее, кто сыграет?

— Не то чтобы знает, но приблизительно видит, а тут попробовал Валеру разок и пропустил, стал другие кандидатуры просматривать — все не мог актера найти... Фарс — жанр все-таки особый, и остаться в нем привлекательным трудно.

— Да и играть в этой манере непросто...

— Нет, если создан для фарса, легко... Почему великая Верико Анджапаридзе играла трагедию так, что весь зрительный зал просто умирал вместе с ней? Она была рождена для трагедий. Тяжело было ей раз за разом заново это переживать? Напротив, потому что, если неделю она не выходила на сцену, плохо себя чувствовала.

Актер, я считаю, должен уметь все, но для определенного жанра ему нужно родиться, и вот как раз Валера Гаркалин рожден для гротеска, фарса. Сейчас по российскому телевидению показывают фильм, где он играет какого-то инопланетянина, — я мельком видела. Это какое-то очередное мыло на 100 или 200, а может, и все 300 серий...

— ...но он хорош!..

— Очарователен абсолютно, и хотя играет какого-то очень странного человека, он там абсолютно на месте, потому что в своем жанре органичен, привлекателен и смешон.

— С другой стороны, Табаков в «Ширли-мырли» был неожиданным, правда?

— А там было много неожиданных людей и вещей. Замечательный Валерий Семенович Фрид (царствие ему небесное!) сказал Володе: «Слушай, а где ты актрису нашел, так на Верку похожую?». Представляете, он в цыганке меня не узнал, хотя мы дружили с младых ногтей и с ним, и с его соавтором-сценаристом Юлием Теодорычем Дунским, который уже не успел нашу работу увидеть.

Кстати, с этой картиной интересная история произошла — мне кажется, Меньшов ее снял преждевременно — лет на пять раньше, чем нужно бы, потому что молодые этот фильм поняли и полюбили, а 40-летние догоняли с трудом. Он на каком-то другом уровне сделан и в таком ритме, что они за ним не поспевали. Сейчас-то мы уже все насмотрелись клипов, и, если впервые «Ширли-мырли» увидим, не растеряемся, а тогда... Даже Нонна Мордюкова, которая там снималась, картину не поняла... Прошло лет пять или шесть, она вдруг позвонила: «Слушай, я тут посмотрела...». Тоже, поди, клипов нагляделась и научилась разбираться. Вообще, быстро реагировать, слышать, соображать...

— ...может не каждый...

— ...людям пожилым не дано. Конечно, 40 — не возраст, но если сноровки нет, это сказывается. Здорово, что спустя несколько лет, когда клипы пошли в большом количестве, она появилась, и у нашего фильма, и до того любимого многими, поклонников заметно прибавилось.

Вообще, у Меньшова — только подумайте! — нет картины, которую бы не любили зрители. Он снял, например, две изумительные документальные ленты о кладбище, и мне жаль, что они, по-моему, всего дважды прошли по телевидению. Казалось бы, ну что можно там показать — кресты да могилы, но когда надгробный памятник оживает и ты видишь этого человека молодым, энергичным, такая боль вдруг пронзает: кого мы теряем.

Естественно, то, что люди уходят, — это нормально, но когда смотришь на изваяние, у тебя одно ощущение, а потом из него вдруг проглядывает лицо... ну, скажем, юного Яшина, который ловит мячи, и сердце невольно сжимается. Короче, это тот случай, когда лучше один раз увидеть, чем 100 — услышать, поэтому, если будет такая возможность, посмотрите эти два фильма — они изумительны.


— Ваш муж со мной не согласился, но картину «Зависть богов» я считаю совершенно антисоветской — вам так не кажется?

— Нет, не кажется. Эта лента тоже была снята на сломе, когда общество разделилось, и там было роздано всем сестрам по серьгам...
 

«Москва слезам не верит»: Алексей Баталов, Вера Алентова и Владимир Меньшов 30 лет спустя
Задача была такая, ведь это ужас, до какой степени вошла в нашу жизнь политика и эти бесконечные выяснения: «Ты за кого?». — «А ты за кого?». Из-за партийных разногласий разваливались даже семьи, люди разводились. Это были очень интересные годы, каждый горячо отстаивал свою точку зрения, а кто в результате прав оказался? Не знаю, и вы не знаете. Всех только время рассудит и, полагаю, неблизкое.

Думаю, вообще, чтобы о чем-то судить, нужно, во-первых, остыть, а во-вторых, просто отойти немножко подальше, чтобы на все посмотреть со стороны. Вот, скажем, когда я меняю обои или что-нибудь крашу, непременно должна посмотреть на это как следует и заняться чем-то другим, а потом прийти и окинуть все свежим взглядом. Так же и любая картина, если она несет какую-то человеческую боль и нагрузку (тем более, как вы говорите, политическую)... Нет, я не считаю, что фильм «Зависть богов» антисоветский.

— Какое мощное, тем не менее отражение жизни целого поколения получилось — узнаешь все...

— Я, кстати, опять не уверена, что Меньшов не опередил время. Может, эту картину тоже надо было чуть попозже снимать, потому что критики снова встретили ее в штыки. Не было вообще меньшовского фильма, который бы они приняли, а вот люди их любят.

— Ну не для критиков же он снимал — правда? Для людей!

— Безусловно, а с критикой сейчас вообще какая-то несуразица — и с театральной тоже.

— По-моему, ее просто нет...

— Как-то иначе их учат, что ли? Такое у них ощущение, что критик все почему-то знает, но почему он в курсе, а я нет — может, я тоже кое-что понимаю. Ну или хотя бы мы оба в чем-то осведомлены: вы знаете одно, я другое, — уже любопытно, можем поговорить, а если один всеведущ, а другой где-то внизу и ничего не смыслит, то и разговаривать бесполезно.

Нет, определенно, я думаю, их как-то иначе учат — в этом все дело. Без какого-то элементарного уважения к другому человеку (я уж не говорю — к его труду!), к чужому мнению, к иному способу выразить то, что на душе накипело.

Ну ладно, оппонент делает это не так, но в схожем случае Вольтер сказал: «Я не разделяю ваших убеждений, но готов отдать жизнь за ваше право их высказывать». Нет, у нас такого права никто не дает — ну как это? Даже если чего-то я не приемлю, человек имеет право так думать? Он вправе мыслить, как у-год-но, потому что каждый из нас — индивидуум, личность, которую уважать нужно с младых ногтей.

— Вы обмолвились, что немножко французским владели, — при общении с Депардье это вам помогло?

Вера Алентова и Жерар Депардье в фильме Владимира Меньшова «Зависть богов», 2000 год


— Нисколько. К тому времени я уже все забыла, но были моменты, когда язык выручал, — в ситуации крайней в памяти все всплывает. В том же Брюсселе, я бегала по аэропорту и щебетала по-французски, — а что делать? Меня поняли, и еще был случай, когда мы прилетели в Италию с Ирочкой Муравьевой... Сначала к нам подошли две овчарки и обнюхали, как потом выяснилось, искали наркотики. Мы же еще не знали...

— ...что это...

— Ну да, тогда наркотиков у нас не было, и мы не поняли, для чего собаки. Так вот, поскольку никто нас не встретил, я мгновенно заговорила по-французски. Сказала, что мы актрисы, что нас должны встретить. Мне объяснили: «Вас ожидают, к сожалению, в другом аэропорту. Потерпите, через пару часов за вами приедут». Я все поняла, но как только эта информация до меня дошла, мгновенно все мои лингвистические познания отключились. Кстати, нам тогда совсем не давали денег — вообще никаких.

— И действительно: зачем советским актрисам деньги?

— Незачем... «Получите там!» — сказали. Только представьте себе: сидим в аэропорту два часа и ждем, пока за нами приедут, а платно же все: без денег ни водички попить, ни отлучиться куда-нибудь невозможно... По возвращении я устроила в Москве дикий скандал, и нам стали давать в сутки пять долларов...

— С Депардье тем не менее вы по-французски общались?

— Нет, конечно — только через переводчика.

— Обаятельный он человек?

— Очень. Большие актеры, как правило, все обаятельны, исключительно просты в обращении и в этом похожи.

 

— Ваши родители тоже ведь были актерами, но отец умер, когда вам еще и четырех лет не исполнилось. Ваша мама, я знаю, часто приговаривала, что все у Верочки хорошо будет, потому что Господь жалеет и оберегает сирот...

— Да (грустно), да...

— Тяжелое послевоенное детство наложило на ваше будущее отпечаток?

— Оно, Дима, у всех тогда было трудное, поэтому что уж там... Мне те годы запомнились прекрасными и счастливыми — не каждый, в конце концов, понимает, что ему досталось тяжелое детство. Это осознаешь, только когда вырастаешь, обзаводишься своими детьми и можешь им что-то приобрести, а когда появляются внуки и их можно побаловать еще больше, окончательно понимаешь: да, твое детство было, пожалуй, не самым легким. Ну а пока человек мал, окружающий мир видится ему в радужных красках, и так почти у всех детей, за исключением разве что детдомовских, которые без родителей очень страдают. Если вы почитаете биографии замечательных людей, увидите: практически у каждого из них было тяжелейшее детство — нищее, босое, голодное...
 

Дмитрий Гордон в гостях у Веры Алентовой и Владимира Меньшова в их подмосковном доме

Фото Александра ЛАЗАРЕНКО


 
— ...но все равно счастливое...

— Да, как и фронтовая юность. На войне же и любовь была, и радостное восприятие жизни. Читаешь воспоминания о тех днях и удивляешься: все прекрасно! Поэтому, я думаю, дело не в том, что послевоенное, а в том, что детство.

— У вас сохранились какие-то обрывочные детские воспоминания — яркое пятнышко в той черно-белой хронике?

— Я, знаете ли, не очень рано себя помню, но разных моментов много. Правда, таких, чтобы с читателями поделиться, пожалуй, нет...

— Вы родились на севере, но потом вместе с мамой уехали в Украину...

— В Кривой Рог, где я пошла в школу — в музыкальную и обычную. Эти места во время войны под немцами находились... Напротив нашего детского сада стояла разбомбленная школа, и мы ходили туда гулять, пока нам не запретили — там нашли что-то взрывоопасное. Мне почему-то после севера, где в то время жило очень много эвакуированных ленинградцев, тяжело было. Видимо, к детям они относились теплее, чем на Украине Украине, как у вас говорят),

— Это красивая легенда, что в юности вы трудились разнорабочей?

— Нет, не легенда — я действительно поступила разнорабочей на меланжевый комбинат в Барнауле. После окончания школы подала документы в мед, потому что мама хотела, чтобы я стала, как дед, врачом. Остался последний экзамен — английский, который знала великолепно, но в это же время я показалась в Алтайский драматический театр — был такой в Барнауле. Отчим считал, что у меня есть все данные, и потихоньку от мамы, которая не хотела, чтобы я стала актрисой, говорил: «Показывайся — у тебя должно получиться». Конечно, меня взяли — а почему нет? Молоденькая, хорошенькая...

— Какое счастье — Алтайский театр!..

— Мама, работавшая в ТЮЗе, о наших интригах не подозревала. Радостная, я пришла домой и сказала: «Мама, у меня две новости — одна хорошая, другая плохая. Плохая — это то, что я недобрала баллов в мединститут» (а это был абсолютно сознательный шаг, потому что училась я хорошо, и мама была поражена тем, что, сдав в школе английский на пять, дочь на вступительном экзамене схлопотала трояк)... «Зато, — подытожила, — я теперь актриса вспомогательного состава Алтайского драматического театра».

Вот тут-то я получила по носу. Мама отрезала, что таких молоденьких и хорошеньких много и, если хочу быть актрисой, поступать надо ехать в Москву, потому что профессией следует заниматься всерьез, а валять дурака она мне не позволит. И велела: «Иди работай!».

Мне тем не менее было всего 17, и никто не хотел меня брать, потому что несовершеннолетним положен неполный день. С большим трудом я устроилась на Барнаульский меланжевый комбинат в ужасно шумный цех. Женщины-работницы к этому грохоту, видно, привыкли, а мне поначалу было крайне тяжело. Это счастье, что я трудилась четыре часа, потому что за восьмичасовую смену с ума бы сошла. Целый год была я там, что называется, на подхвате, и меня считали своей.


— В 61-м году вы поступили в Школу-студию при главном театре страны МХАТе, в котором блистали тогда корифеи — Тарасова, Яншин, Кторов, Станицын, Массальский, Ливанов, Степанова, Прудкин, Георгиевская, Зуева, Топорков... Они на вас как-то влияли? Вы ходили во МХАТ, смотрели спектакли?

Владимир Валентинович и Вера Валентиновна: душа в душу

Фото Александра ЛАЗАРЕНКО


— Руководителем курса у нас как раз был Василий Осипович Топорков, и хотя появлялся он очень редко, любое общение с ним было счастьем. Он, кстати, поставил у нас старинный водевиль «Воздушные замки», где были заняты и я, и Володя — это наш дипломный спектакль.

Не всех, признаюсь, артистов студенты любили. Мы видели, что кто-то играет так, как уже нельзя, что Тарасова для Марии Стюарт стара, но относились к этому с пониманием. К слову, когда начинали учиться, родился уже «Современник», появилась «Таганка»...

— ...и с ними в немного затхлую театральную среду свежее дыхание ворвалось...

— Опять же пошел слом традиций, в результате чего пожилые актрисы перестали играть Джульетт, что, в общем, естественно и справедливо. Мы тем временем все подмечали. Молодым многое не дано сказать, они не всегда имеют на это право (вернее, всегда не имеют!), но видят очень зорко и точно.

Как на нас это действовало? Положительно, потому что мы понимали: вот так играть не надо, а к такому мастерству нужно стремиться. Само существование стариков было совершенно потрясающе.... Например, когда Топорков и Петкер сказали, что артист — это тот, кто может разложить коврик и сразу соберется толпа зрителей, и чем больше людей, тем актер лучше, они тут же, в своих костюмах, сыграли перед нами «Мертвые души»...

— Что, разложили коврик?

— Да, и это было изумительно — мы получили полное представление о том, что же такое актер.

— Сейчас так играют или эта школа утрачена?

— Играют, и хорошо. Во-первых, нынешние ребята куда раскованнее, чем были в свое время мы, да и вообще, люди гораздо менее сейчас зажаты. Вы же видите: телевизионщики ходят по улицам, берут интервью у прохожих и те абсолютно спокойно им отвечают. Раньше же все шарахались от камер в разные стороны, боялись.

— Раньше вообще от всего шарахались...

— Но от камер — тем более. Едва красный огонек загорался, человек начинал говорить, как робот: заученные слова и безжизненным тоном — я даже в фильме «Москва слезам не верит» это сыграла. Сейчас люди высказываются абсолютно спокойно, не дергаясь, — что уже говорить об актерах? Они вдобавок хорошо подготовлены и обучены.

Эти ребята, замечу, много работают — больше, чем в свое время мы, потому что, к счастью, снимается множество сериалов (наших, не, как когда-то, бразильских). У некоторых даже есть антрепризы. Почему «у некоторых»? Потому что они в основном рассчитаны на актеров популярных, известных, которых хотят видеть зрители, ну а поскольку в кругу популярных иногда попадаются и роли для молодых, они тоже там подвизаются, и это здорово. Хорошая антреприза — прекрасная школа!

— И тогда, и позднее МХАТ называли «кладбищем талантов». Скажите, у него была искусственно раздутая популярность, это был мертвый или, напротив, классный театр?

— Это, действительно, было кладбище талантов по той простой причине, что старики не хотели посторониться. Ну, например, Тарасова в свои 60 желала играть если не Джульетту, то кого-то вроде того, а была другая актриса, молодая, которая могла бы справиться с этой ролью не хуже... Ну как объяснить? Представьте себе, что в Китае главе государства лет 20, — это же невозможно!

— Исключено...

— Так же и во МХАТе юная героиня была немыслима. Не потому, что Тарасова плоха или какая-нибудь Иванова, Петрова...

«Юная героиня во МХАТе была немыслима, старики не хотели посторониться. Вначале ты выходил и говорил: «Кушать подано», потом твоя роль удлинялась до: «Кушать подано, сэр», еще попозже: «Кушать подано, сэр и господа»


— ...просто она есть — и все!..

— Это была данность! В начале ты должен был выходить и говорить: «Кушать подано», потом твоя роль удлинялась до: «Кушать подано, сэр», еще попозже: «Кушать подано, сэр и господа»... Наконец, ты дорастал до того, что у тебя было три реплики, но к тому времени, когда давали какую-то маленькую роль, актер, как правило, или спивался...

— ...или ему уже много лет было...

— ...или без обязательного тренинга он терял дарование. Театр ведь — это ежедневное взаимодействие со зрителем, возможность мгновенно увидеть реакцию зала и поправить то, что сделал не так. Это вообще великое дело, поэтому даже теперешние эстрадные артисты считают большой честью, если вдруг им повезет и их приглашают в драматические театры, а если какой-то бедолага сидит без ролей годами, откуда этому взяться? Все ведущие актеры между тем хороши, в прекрасной находятся форме, и почему они должны уходить? Так, кстати, было и на периферии. Я помню, моя мама сама отказалась от молодых ролей: сперва попросила не называть возраст своих героинь, а потом сказала, что больше играть их не будет.

— Редкое качество...

— Да, вы правы. Очень редко актриса сама уступала дорогу, тем более в то время, когда Ромео играл актер лет 45-ти — никак не младше...

— Кошмар!

— Да, но роль тем не менее трудная. Вот в нашем в театре Сережа Лазарев замечательно с нею справился — ему был 21, он тогда только-только Школу-студию МХАТа окончил. Они с Александрой Урсуляк были очаровательны, а самое главное то, что в зрительном зале обычно галдела эта кодла 13-летняя. Представляете, как трудно вынудить их замолчать? Тут же они сидели завороженные, верили актерам безоговорочно и были на их стороне...

— ...а что еще надо?

— Попробуйте-ка заставить 13-летних ребят слушать Шекспира. Мне скажут: это невозможно. Оказывается, возможно!


— На втором курсе мхатовской студии вы вышли замуж за однокурсника Володю Меньшова, которого преподаватели, говорят, считали абсолютно бесперспективным...

— Считали. Они ошибались...

— Вам их мнение в выборе не помешало?

— Господи, ну как любви что-то помешать может!

— Так сильно любили?

— Если бы не любила, не вышла бы замуж.

— Категорично!

— Ну а как можно спрашивать: сильно-слабо? Зачем бы я стала с таким мужем жить?

...Любви ничего помешать не может. Кто бы вам ни сообщал что-то нелицеприятное о любимой женщине, даже если это чистая правда, вы не поверите, потому что влюбленный и слеп, и глух. Говорят же: любовь — это болезнь. Возможно, и так, но она прекрасна, поэтому какое значение имело для меня мнение окружающих?

Алентова жила с Юлей в общежитии Театра Пушкина, Меньшов — в общежитии ВГИКа. Восемь лет они ходили друг к другу в гости


— А он мне нравится — да?

— Ну конечно, вдобавок не им, а мне делить с этим человеком жизнь. Вы знаете, я с детства была умной девочкой и как-то сразу умела отличать настоящее от показушного, а Володя, во-первых, был настоящий, а во-вторых, педагоги в нем не разобрались. Наверное, большое значение имело и то, что для меня никогда не существовало безоговорочных авторитетов, — так воспитала мама... Нет, безусловно, относиться к кому-либо с огромным уважением могу, но если считаю иначе, меня не переубедить никогда! Видите, все преподаватели в случае с Меньшовым ошибались, а я оказалась права. Большие мастера не видели того, что в нем было, и я поражалась, как они, такие умудренные опытом, могут этого не замечать.

— Ромм тем не менее разглядел...

— Причем сразу. Володя передал ему работы, и... Кстати, это довольно смешная история...

Понимаете, я считала, что мой муж гений (и, как показывает практика, не зря так считала — вот!). После выпуска я осталась работать в Москве в Театре имени Пушкина, а он уехал в Ставрополь, но перед отъездом переговорил с Роммом и понравился ему. Михаил Ильич сказал: «Подготовьте какие-нибудь работы и принесите». Посвящать его в бытовые подробности, объяснять, что отправляется в Ставрополь, Володя не стал — какое, дескать, это имеет значение?

Прошло, наверное, полгода или месяцев пять с небольшим, он что-то сделал, прислал мне, и я звоню Ромму: «Михаил Ильич, с вами говорит жена Володи Меньшова». Он искренне удивился: «Какого Володи?». — «Как, — потрясенно воскликнула я, — вы его разве не помните? К вам приходил безумно талантливый мальчик, я должна передать вам его работы». Очевидно, в моем голосе он что-то услышал, потому что тут же дал задний ход: «Приносите».

Не думаю, что Ромм согласился посмотреть их только потому, что я так отреагировала, — просто вера в Меньшова была у меня сумасшедшая, и мэтр был ею сражен. Передаю вам свои ощущения: Володя был самый интересный на курсе мальчик — 100 процентов. Самый умный, начитанный, любознательный, увлеченный...

С дочерью.
Когда Юля Меньшова подросла, то призналась, что в детстве ей очень не хватало маминого внимания


— ...и самый, очевидно, настоящий?

— Нет, и другие настоящие были, но это еще не все... Мне, например, требовалось, чтобы с избранником не было скучно, чтобы в нем был интеллект. Мне много чего нужно, понимаете?

 

— Все ваши однокурсники между тем получили хорошее распределение: кто во МХАТ, кто в «Современник», — а вы и Меньшов ушли фактически в никуда. Почему?

— Дело в том, что на втором курсе меня уже готовили в составе МХАТа для поездки в США со спектаклем «Кремлевские куранты». Хотели омолодить состав, поскольку юную девочку Машу тоже играла артистка...

— Как эту актрису звали?

«Я всегда была абсолютно уверена, что все у нас будет хорошо. Я очень верила в Володю, но маленький ребенок, усталость, безденежье семейной идиллии не способствовали»

— Маргарита Анастасьева. Милая, прелестная, она очень хорошо свою роль играла... Короче, я никуда не поехала, однако по возвращении театра все равно должна была в этот спектакль ввестись. Рассудили так: «Вот вернемся, и пусть играет — да ради Бога!». (Недоуменно). Что произошло, как?.. Володя тогда сказал: «Я тебе испортил карьеру»...

— Оказалось, что не испортил...

— ...даже наоборот, но... Понимаете, поскольку я была замужем, незадолго до выпуска заикнулась преподавателям о Меньшове... «Как же Володя?» — спросила. «Ну, конечно, никто молодую семью рушить не будет», — пообещал мне Вениамин Захарович Радомысленский, наш ректор, и мы успокоились. Естественно, ребята, которые чувствовали, что никуда не устроятся...

— ...подсуетились...

— Не то что подсуетились — они показывались. Как только заканчивался учебный год, все театры устраивали показы: смотрели студентов и кого-то обязательно брали, но поскольку мне был гарантирован МХАТ, я никуда не ходила. Когда же подоспело распределение, выяснилось, что я, Меньшов и еще два самых захудалых студента не приглашены никуда. Для меня, которая шла первым номером, это была пощечина, вызов...

— ...еще бы...

— ...а я, надо сказать, человек со сложным характером, поэтому выяснять, что случилось, как и почему, никуда не пошла. Володя уехал в Ставрополь, потому что была там возможность поставить спектакль (к тому времени он уже режиссурой увлекся). Вообще, с третьего курса Меньшов мог перевестись во ВГИК (может, учился бы не у Ромма, но потом все равно бы к нему перешел), однако... Ему сказали: «Не нужно. Закончите, вам это поможет», — и он подумал: «А в самом деле...». Правда, когда получил диплом на руки, выяснилось, что три года ему нужно обязательно отработать.

...Ситуация была очень сложная. Пока я судорожно решала, что делать, выяснилось, что в Театре Пушкина...

Вера Алентова и Игорь Бочкин в спектакле Театра Пушкина «Варшавская мелодия»


— ...есть вакансии...

— Нет, не закончен показ, и мы с Димой Чуковским, внуком Корнея Ивановича, быстро туда рванули... У нас был замечательный фехтовальный номер (знали, что главный режиссер этого театра Борис Равенских любит движение) плюс я что-то сыграла, и меня взяли. Чудо!




— Итак, вы поселились в общежитии Театра имени Пушкина, родили там дочь, а муж сначала жил в Ставрополе, а потом — в общежитии ВГИКа... Восемь лет, получается, вы ходили друг к другу в гости, но не всегда, наверное, его к вам пускали — ведь правда?

— Да, Володе действительно не разрешали у меня оставаться, потому что общежитие для семейных не предназначалось, и меня поселили в комнате с другой актрисой. Это тоже была проблема, а потом опять произошло очередное чудо, одно из многих в моей судьбе.

Секса в СССР не было, но на советский экран он все-таки периодически
просачивался.
Алексей Баталов и Вера Алентова,
«Москва слезам не верит», 1979 год
Нашему рабочему сцены выделили квартиру, и его комнату в коммуналке пообещали мне (к этому времени все из общежития, кроме меня, получили жилье). Наверное, в первую очередь его тем давали, кто жаловался на бытовые условия, — не зря говорят: «Дитя не плачет — мать не разумеет».

Я же играла главные роли, но никогда не умела — и сейчас не умею! — просить... Не потому, что такая хорошая, — просто не люблю плакаться, объяснять ситуацию, но у меня уже был ребенок, и я беспокоилась, что детский плач мешает коллегам жить, готовиться к очередным ролям и так далее...

Короче, посулили мне комнату, и вдруг приходит жена этого рабочего сцены: «Верочка, к нам приходили люди со смотровым ордером». Я к директору: «Как же так, вы же мне обещали...», а он: «Возьми какого-нибудь народного артиста, беги в Управление культуры и скажи, что так, мол, и так». Но если человеку уже смотровой ордер выдали, кого с собой ни бери, ничего мне не светит.

Я бы еще очень долго ни на что не претендовала, если бы моему мужу разрешили со мной в общежитии жить, но это казалось несбыточной мечтой. Господи, я столько лет не могла ничего добиться! Когда в общежитии освободилась шестиметровая комнатушка, просила хотя бы ее, но мне отказали: дескать, троих (у нас уже был ребенок) туда поселить нельзя, и вот опять неудача. В сумасшедшей панике я побежала в Управление культуры...

— ...с народным артистом?

— Одна. Там меня к какой-то милой даме направили, от безысходности я расплакалась... «Во-первых, — сказала она, — успокойтесь, а во-вторых, вам двухкомнатная квартира положена. Пишите заявление». Я написала, оставила эту бумажку и ушла, глотая слезы и ни на что не надеясь, а через год получила двухкомнатную квартиру, хотя всем, кто выехал раньше, дали освободившиеся комнаты. В результате я сумела прописать мужа, у которого постоянной московской прописки не было, — это тоже целая проблема! — и дочку: ну разве не чудо? Нам вообще в жизни встречалось очень много хороших людей, которые протягивали руку просто так, и буквально ниоткуда сваливалось счастье...

— Бытовые мытарства и неустроенность сводят романтичные чувства на нет быстро, и, мне кажется, у вас почти по Маяковскому произошло: семейная лодка разбилась о быт...

— Конечно, так и бывает, когда люди находятся в длительном напряжении... Я, если честно, всегда была абсолютно уверена, что все у нас хорошо будет, меня никогда не смущало, что мы живем в общежитии (даже в разных!), что нам трудно и мы так бедны.

— Духовная близость была, очевидно?

«Любую страсть можно показать, не раздеваясь и даже не целуясь, но поскольку времена изменились, наше кино изменилось тоже». Вера Алентова и Анатолий Лобоцкий, «Зависть богов», 2000 год


— Да, и опять-таки молодость... Молодость и вера — я очень в Володю верила, ну а когда мы, наконец, все получили, видимо, наступила реакция на перенесенные тяготы, что-то в наших отношениях сломалось... Маленький ребенок, безденежье — все это семейной идиллии не способствовало.

— Мучительно расходились?

— Совсем нет.

— Делить было нечего?

— Совершенно, хотя мучения, думаю, причиняет отнюдь не дележ нажитого. В принципе, когда говорят о страданиях, подразумевают муки душевные, а оба мы так устали, что посчитали благом для себя разбежаться: дескать, будет лучше, пожалуй, если поживем врозь. Поэтому-то гнетущих мыслей и опасений, что будет невыносимо, я не припоминаю...

— Простите, а какой-то запасной аэродром у вас был, вы знали, с кем будете дальше?

— Что вы! Думаете, я разошлась, потому что... Нет, ни у него, ни у меня абсолютно никого не было, и расстались мы не потому, что кто-то к кому-то ушел.

— Врозь вам понравилось?

— Лично я была просто счастлива и первое время словно на крыльях летала. «Господи, — мне казалось, — как хорошо и легко, как замечательно!». Мы все-таки бесконечно устали, а тут какая-то новая открылась страница.

Вскоре я выписала в Москву маму, что тоже помогло очень сильно, потому как представьте: мы с Володей вдвоем работаем, денег на няню нет — жуть! Через это многие молодые семьи прошли, а с мамой я была спокойна душой, знала, что мой ребятенок присмотрен и с ним все в порядке. Это тоже какую-то свободу давало — я могла, например, пойти на премьеру в другой театр, что-то там посмотреть, а не бежать сломя голову домой, едва закончилась репетиция или спектакль.

— По Меньшову все это время вы не скучали?

— Нет, совершенно.

В 2007 году Вера Валентиновна получила от Владимира Путина орден Почета


— Странно: так вроде любили, и ни капли не тосковали?

— Я же вам говорю: случился надрыв... Постепенно — вдруг! ничего не бывает — копилась усталость, неудовлетворенность, казалось: там непременно откроется какая-то другая жизнь — куда лучше той, что была...

— Ну и как — оправдались надежды?

— Другая жизнь и впрямь открылась, но она оказалась гораздо менее интересной, чем прежняя. На расстоянии чувства, что у нас были, выглядели намного мощнее, серьезнее, умнее, если хотите, чем те, к которым подсознательно я стремилась, но...

— Врозь вы три года жили?

— Чуть больше.

— И как же пришли к тому, что нужно соединиться опять?

— Это вызрело, выкристаллизовалось постепенно. Во-первых, все это время Володя меня не оставлял, очень часто виделся с Юленькой. Он вообще человек общительный, щедрый и из любых командировок приезжал к нам с горой подарков. Ну, скажем, если в Баку был, где знаменитый базар, мой дом кучей заполнялся зелени... Я умоляла: «Не вези ты все это, не нужно, мы не съедим с Юлей столько», но он все равно привозил...

Володя по-прежнему считал нас своей семьей, что естественно, да и я относилась к нему, как к родному. Мне даже в голову не могло прийти запретить ему видеться с Юлей: ни в коем случае! Более того, уже после того, как мы решили с ним разойтись, я прописала его в своей квартире. Все у виска пальцем крутили: «С ума ты сошла!», а я отвечала: «Вместе мы были так долго. Теперь у него начинается новая жизнь, так почему я ее должна ломать?».

Мы, хотя и жили отдельно, официально не расходились, поэтому спокойно, без всякой задней мысли, подали документы на прописку. Не было мыслей, что я могу этого Меньшова лишить, наказать как-то... Люди почему-то предполагают худшее, но ни у меня, ни у него подобных поползновений не было.

— Соединившись после разлуки вновь, вы стали друг другу ближе, роднее?

Вера Алентова — Дмитрию Гордону: «Зрители иногда видят меня рассуждающей о ролях, а делаю я это темпераментно, с позиции сильной женщины. В жизни же я человек абсолютно не приспособленный, но зачем об этом знать публике?»

Фото Александра ЛАЗАРЕНКО


— Отношения остались такими же, просто мы вернулись домой, и это было правильно. После столь долгого разрыва такое редко с людьми происходит, но позади было столько яркого, сильного, молодого, мудрого, бедного, что его хватило сполна, чтобы понять: это и есть твоя жизнь, а все остальное... Остальное — только усталость, которая понятна и простительна, потому что так трудно в те годы, когда я уже была ведущей актрисой, в театре, пожалуй, не жил никто.

Все наши имели поддержку родителей или еще кого-то, кто помогал им построить кооператив, а мы выплывали сами. Кооперативная однокомнатная квартира стоила 1200 рублей, двухкомнатная — 1700, но об этом не могло быть и речи, потому что в зарплату мне платили гроши. Володя получал стипендию и, чтобы мы могли как-то сводить концы с концами, устроился в булочную.

Во ВГИКе у него был замечательный педагог Кнабе, который его очень любил. «Володя, — сказал как-то он, — если вам с Верой когда-нибудь понадобятся деньги, имей в виду: я дам в долг», и однажды мой муж решил этим воспользоваться. Приехал к нему и с порога: «Георгий Степанович, вы одолжить обещали — мне очень нужно». — «Пожалуйста, сколько?». — «45 рублей». — «Сколько?». Убедившись, что не ослышался, Кнабе пришел в недоумение: «Зачем тебе эти полсотни?». — «У Верочки день рождения, — ответил Меньшов, — и я хочу купить ей французские духи». Тогда эту роскошь имели очень редкие женщины — богатые, а я была бедная, но с французскими духами. Как же такого мужа можно было не любить?

— Работа — признались вы в одном из интервью — всегда была для вас на первом месте, а семья — на втором: это так?

— Ну, когда вопрос звучит так, осознаешь, что понята неверно. Мы — дети послевоенные, росли, как сорняк. Наши родители не видели нас вообще: они постоянно работали, тем не менее мы выросли хорошими людьми. В нас сызмальства было заложено, что человек обязан трудиться, причем много — это было естественно. Мама внушала мне, что я непременно должна выучиться, получить образование и жить так, чтобы суметь обеспечить себя и своего ребенка. Я должна, должна — понимаете?

— Ну, конечно!

— Это вот чувство долга, привитое с детства, безусловно, хорошее, верное, но в наших детях, поскольку жили они уже в более свободное время, накопилась какая-то обида на нас, на это: «Я должна, должна!», из-за которого приходилось очень много работать. Естественно, все это делалось для того, чтобы чего-то достичь, идти дальше вперед, и не ради карьеры в нынешнем гнусном понимании, а ради того, чтобы стать умнее, что-то узнать самому и суметь передать это детям.

Хотелось не просто приготовить ребенку оладушки, что сумеет всякая мама (хотя и это, как потом выяснилось, очень важно!), но и быть ему интересной. Отсюда это стремление везде успеть, все увидеть, и потом мы же в замечательное жили время. Таганка, «Современник», Юрский читает стихи в библиотеке имени Ленина, в политехническом постоянно какие-то диспуты... Все это было крайне занимательно, ново, умно, поучительно, желательно для развития, и за всем надо было угнаться... В итоге получалось, что ребенок оказывался на втором плане.

Подмосковный дом Алентовой и Меньшова

Фото Александра ЛАЗАРЕНКО


Если сейчас Юленьке предлагают роль и она заключает контракт, в нем обязательно оговаривает: дважды в неделю должна быть свободна, чтобы провести это время с детьми. Или Маша Аронова со мной делится: «Июль-август я не работаю — посвящаю их полностью детям».

— Раньше о таком нельзя было и мечтать...

— Нам это даже в голову прийти не могло — как это я скажу, что мне нужно уделить ребенку внимание...

— Перестанут снимать!

— Нет, как-нибудь я устроюсь и, конечно же, буду работать. Юлька моя не зря говорила, что она дочь полка, потому что сидел с ней то весь мой театр (девочки, и мальчики), то вгиковский курс Володи.

— Сегодня у вас есть по отношению к Юле какое-то чувство вины, ощущение, что чего-то ей недодали?

— Знаете, этого не было, пока она не призналась, что «в детстве мне очень тебя не хватало». Ну а вскоре, когда она сильно была занята (вела в очередной раз хорошую программу «Я сама»), я пришла сменить няню тогда еще маленького Андрюши и услышала от нее: «Не могу снять его с подоконника — он все время стоит там и ждет маму». Я, помню, сказала тогда Юльке: «Когда твои ребятишки вырастут, услышишь от них то же самое...».

...Это естественно — работающей мамы всегда не хватает... Было бы замечательно, если бы удавалось и дома сидеть, и работать, но так не получается.

— Вместе с Юлей вы играли в сериале «Бальзаковский возраст, или Все мужики сво...» — вам нравится дочь как партнерша?

— Актриса она хорошая, а такие, как правило, и партнеры славные.

— Простите за любопытство, но читателей это интересует... Скажите, во время съемок (имею в виду разные фильмы) вы целовались по-настоящему или понарошку?

— Странные вопросы задают иногда журналисты... Помню, на телеканале «Культура» смотрела любопытную программу «Апокриф», и там какая-то дама, видимо, критикесса, уверяла всех, что наши актрисы всегда скрывают свои ощущения и говорят, будто ничего не чувствуют, а вот западные охотно рассказывают прессе, что у них безумный роман с партнером или что они этим человеком увлечены... Во-первых, жизнь складывается по-разному, и наши актрисы тоже, бывает, увлекаются, замуж выходят или заводят бурный роман.

— Что же они — не люди?

— Мало ли что может быть, но масса коллег, к числу которых принадлежу и я, относится к этому как к работе и только... На программе хорошенькую девочку, молоденькую 22-летнюю актрису, спросили: «Неужели вам не хотелось бы, чтобы этот мужчина был с вами?». Она удивилась: «Зачем? У меня свой есть». Изумительный ответ! Мой случай точно такой же. Зачем? У меня муж прекрасный. Для чего мне этот актер? Только лишь для того, чтобы достоверно сыграть в фильме его возлюбленную, так я и без интима все, что нужно, сделаю. Даже если камера очень близко наедет, она увидит, что я с ним целуюсь по-настоящему.

— Актерская техника, да?

— Разумеется, и это не значит, что у меня голова пойдет кругом и теперь — все! Бывает, конечно, что «теперь все», что с мужьями разводятся, но зачем возводить это в принцип: если актеры целуются — значит, между ними что-то есть. Абсолютно ничего это не значит: назавтра — до свидания, и больше друг друга никогда не увидят.



— Еще вопрос на засыпку: трудно ли на съемочной площадке, в присутствии совершенно чужих людей, раздеваться?

— Трудно, не скрою — в нас этого нет. Сейчас молодые легко обнажаются, а в нашем поколении крепко-накрепко засело: это же неприлично. Помните, когда пришли мини-юбки? Я уже взрослой была девочкой, а вы, наверное, еще ребенком. У меня, скажу вам, прекрасные ноги, и мой муж говорил: «Ну чего ты боишься? Подними юбку повыше!». Я тем не менее укорачивала ее по сантиметру, понимаете? Я стеснялась!



— Лобоцкого вы не стеснялись?

— Нет — это другое. Тут то же самое, что с поцелуями, правда, все от партнера зависит (часто даже от стеснения человек может пошутить так — ну все!). Толя Лобоцкий удивительный в этом смысле — деликатный, чрезвычайно интеллигентный. Он ведь тоже передо мной раздевался — абсолютно так же, и мы в этом смысле с ним просто совпали. Никогда ничего лишнего, только то, что по роли необходимо. У нас сохранились великолепные отношения, хотя пресса писала: «Боже мой! Он разошелся с женой и теперь женится на Алентовой». Господи, вдруг я узнаю, что он действительно развелся...

— ...после таких откровенных сцен это не удивительно!..

— ...и женился на Юлии Рутберг. Я к этому отношения не имела, но публика-то иначе считала... Все обсуждали: «Вы видели, как целовались они на премьере?», а как же нам не расцеловаться, если был сумасшедший успех?

— Когда вы в столь откровенных сценах снимались, как будет муж реагировать, переживали?

— Да нет — это же он все придумал...

— ...на свою голову...

— Другое дело, что ни у кого из нас опыта таких съемок не было: ни у него, ни у меня, ни у Толи, ни у оператора. Кроме того, будучи не 20-летними, мы понимали, что нужно все показать и остаться целомудренными — не в том затоптанном уже и заплеванном, а в высоком смысле этого слова. Люди должны были понять: это большая благородная страсть, а не просто героиня решила изменить мужу.

— Вы, кстати, знаете, что многие мужчины по нескольку раз ходили в кинотеатры, лишь бы еще раз на вас посмотреть?

— Знаю, и письма я получала... Мужчины у нас далеко не все еще интеллигентны.



— Ваш муж утверждает, что на самом деле вы не такая сильная, какой выглядите на экране, — намного слабее и мягче: так это?

— Наверное, ему лучше знать. Вообще, когда меня спрашивают о моем характере, я говорю, что правильнее поинтересоваться у окружения, потому что ему со стороны виднее. Думаю, я сильна там, где уверена, и если уж убеждена в своей правоте, меня никаким авторитетом не сдвинуть. Впоследствии может оказаться, что страшно, увы, ошибалась, позднее раскаяние будет...

— ...но будет?

— Разумеется. Понять собственные ошибки и прощения попросить я в состоянии — корона у меня с головы не упадет. Подчеркиваю: настаиваю я на своем, только если досконально в чем-либо разбираюсь — скажем, в кино абсолютно доверяю оператору и режиссеру, зато в театре считаю себя куда более компетентной. Там существую гораздо дольше и как-то вникла, о сцене знаю не понаслышке. Сейчас молодые актеры спрашивают оператора: «А какой план? Какой крупности?», рассуждают о выразительности. Я молчу, потому что ничего в этом не понимаю, а вот в театре наоборот, и если готовлю на сцене какую-то роль, могу поспорить...

Зрители иногда видят меня рассуждающей о ролях, а делаю я это темпераментно, с позиции сильной — и имеющей право на эту силу! — женщины. В жизни же я человек абсолютно неприспособленный, но зачем это знать публике? С такой стороны меня видит только Меньшов, поэтому он прав: без него я бы, наверное, просто не выжила.

— Я знаю, что к возрасту вы относитесь философски, но смотрю вот на вас, на ваши прекрасные глаза, и напрашивается вопрос: как удается вам так хорошо выглядеть, в чем секрет?

— Секрет (улыбается) не сложный...

Знаете, я как-то читала интервью одной немолодой западной актрисы, и она то же самое, что и я, говорила: нужно всего-навсего захлопнуть рот и перестать есть. Весить следует столько же, сколько весила в 20 (ну, может, чуть-чуть побольше), — все остальное второстепенно.

Понятно, что человеку не 20, что у него морщины, тем не менее, если в этом тонусе остаешься, чувствуешь себя соответствующе. Нет ощущения: ну все, ни во что не влезаю, никому показаться нельзя. А ведь очень часто это меняет. Я видела много ровесниц, которые вздыхали: «Ты помнишь, какая я была в 40? Носила 46 размер, а сейчас у меня 54-й». Человек начинает себя стесняться, смущаться, а женщине просто необходимо выглядеть хорошо, быть элегантно одетой... Важно, чтобы вещи на ней сидели, а для этого нужно сохранить тот размер, при котором они не трещали по швам: это — самый главный секрет.

— Мне кажется, вы одиноки — я прав?

— Интересный вопрос. (Пауза). Нет, я не одинока, потому что семья у меня прекрасная, но у меня очень сложный характер, трудно взаимодействующий с людьми, в том числе с близкими... Это я за собой знаю смолоду, поэтому мне нелегко, вот вам и кажется, что я одинока.
www.gordon.com.ua
Комментарии к статье
  • Мне от всего сердца хочется пожелать госпоже Алентовой "многая лета" и побольше рядом искренних, любящих её людей. Яркая женщина и очень харизматичная актриса.
Страницы: 1
Добавить комментарий


Читайте также:






 
        




 

 

 



            П О М И Н К И    год 1896




Ностальгия







*******************************













Партнеры

Пять признаков наступающего слабоумия Џ®¤а®Ў­ҐҐ

В объятиях старика. Почему девушки выбирают немолодых мужчин Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Свекровь в 50 нашла молодого любовника Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Одиночество губительнее болезни! Как бороться со скукой в возрасте 65+ Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Мне 70. Рассказ-фантазия Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Ни стыда, ни совести или можно ли давать волю чувствам в 50 Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Как немолодые женщины используют мужчин Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Зачем мужчины влюбляются в женщин, старше себя Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Чем опасна поздняя любовь?  Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Как замедлить старение женщин после 50 лет - 7 советов Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Исповедь одинокой женщины Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Про старческий запах Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Какие мужчины нравятся женщинам за 40? Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Расскажу, почему я в свои 60 лет не жалуюсь на здоровье и чувствую себя лет на 30 моложе Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Стоит ли менять жизнь в зрелом возрасте? Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Опасные привычки пожилых людей которые должны вас насторожить Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Предложил ей стать воскресным мужем, но она отказалас Џ®¤а®Ў­ҐҐ

10 причин, по которым влюбляются в женщин старше 50 Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Нам, 50-60-летним, посвящается. Џ®¤а®Ў­ҐҐ

ЭТО СУПЕРИНТЕРЕСНО Џ®¤а®Ў­ҐҐ

Из почты

Навигатор

Информация

За рубежом